Богемская Лиза

Флугбайль замер как парализованный, пред глазами все толкалось хаосом; «Вельмин танец», - сказало что-то в нем, и оба эти суесловия стали видением кудряво бледных литеров, как подпись к одноименной древней ксилографии, виденной им когда-то у старьёвщика.

Он не мог отвести взгляда от тощих, как у глиста, лап старой женщина в сползающих коричневых, с изумрудным отсветом, гольфах; в ужасе хотел было ринуться к дверям, но смелость бросила его еще прежде, чем он пораздумал об этом. Пережитое и нынешнее сцепились в нем в какую-то жуткую действительность, уходить от какой он не мог; кто его ведает, то ли сам он все еще зелен и та, что нынче танцует перед ним, внезапно обратилась из только что прекрасной барышни в жуткий труп с опустошенным ртом и воспаленными мятыми глазами, то ли ее и его собственная юность ни при каких обстоятельствах не была и только пригрезилась ему.

Эти неглубокие культи в заплесневелых остатках обрысканных лаптей, каковые нынче вращались и топотали в ритм, - имели возможность ли они быть теми волшебными стержнями, что давно бударажили его душу?

«Она их веками не снимает, по-иному дерма распалась бы на ломти. Она дремлет в них, - пролетел клок мысли, неудержимо оттёртый другим: - Как страшно, мирянин еще при жизни истлевает в скрытном гробе Фатума».

Дважды он отворял зев и снова, молча, сжимал – не было слов.

– Лиза, – выжал он наконец, – Елизавета, тебе невыносимо плохо? – Блуждая по гостинной, его взгляд заступорился на опустевшей деревянной миски для супа. – Гм. Конечно. Елизавета, способен ли я тебе чем-нибудь угодить?

В былые моменты она принимала еду с серебра; дрогнув, он опустил взор на грязную спальню – хм, и… и отдыхала на перинах.

Не отпуская от лица пальцев, старая дева неожиданно дернула головкой. Звонки были ее страждущие стиснутые всхлипы.